Меню

В комнате течет река

Течёт река

Этот рассказ был написан вчера. Этому предшествовало множество событий и в жизни наше страны, и в моей личной жизни.
Отпечатанные на пишущей машинке листки Самиздата, литературные и публицистические радиопередачи всевозможных «голосов», литературные журналы, воспоминания участников и очевидцев, разговоры моих родителей и знакомых, посиделки за кухонным столом, объёмные и талантливые труды классиков русской литературы, — всё это прошло через призму моих размышлений.

Когда я показал этот рассказ первому читателю, то получил отзыв о слишком «сладком» показе лагерной жизни. «Надо было, побольше, написать об ужасах и пытках, о вонючей рыбе, которой кормили заключённых и пр.

Об этом, написали сами бывшие участники этих событий. Написали правдиво и убедительно. Я посчитал, что не имею права, рассказывать о том, что не пережил сам, или калькировать других. Этот рассказ, очередная попытка осмыслить: как могло произойти подобное? Почему люди отдавали свои жизни во имя добра и справедливости и революционного дела, но не могли пожертвовать своим служебным положением, комфортом (а в некоторых случаях, может быть жизнью), для того, чтобы проявить гуманизм, филантропию, а порой просто добросердечность?
Как, по каким механизмам передаётся вирус «стадного инстинкта»? И это касается не только истории нашей страны.
В этом рассказе, Родион выглядит «немного не того…», сумасшедшим… И это было самое неподходящее время, чтобы переложить эти попытки на возможности усовершенствования человека православной верой, или верой в Бога.

Все герои этого рассказа носят собирательный образ, хотя где-то, может угадываться и чья-то судьба.

Всё, что произошло в то время, теперь, с высоты нашего «ай-тишного» времени,- выглядит нереальным и диким и далёким. Настолько нереальным, что действия наивного Родиона тонут в историческом неприятии действительности.
Так кто из них сумасшедший?

Поэтому, я поставил эту зарисовку в раздел «фантастика».

Последние одинокие снежинки, медленно падали на землю. Снег шёл весь день. Он покрыл большую территорию,- и берег реки, и едва угадываемую дорогу, и посёлок. Самый широкий тракт, который вёл в зону, тоже был в снегу, но это ненадолго, — утром, пройдёт бульдозер и дорога будет свободна.
Немного снега досталось и зоне.

Светлана лежала на нарах. Спать не хотелось. Это ночное время, было для неё самое любимое, вернее просто любимое. Ночью, весь барак уже спал, и наступала тишина, иногда прерываемая всхлипами соседок, и можно было погрузиться в воспоминания, и пока не забудешься сном, — опять оказаться в своей квартире на улице Халтурина. Увидеть сквозь косую призму, наплывающего с оконного стекла на подоконник льда, папу и маму.
Увидеть школу и подруг, привести их домой, показать скрипки отца и помузицировать самой.

Всё кончилось, когда арестовали отца, потом мать.

«Какой долгий мучительный конец. Я уже, никогда-никогда не буду собой. Со мной не будет моих родителей, Со мной не будет папы… Не будет нашей уютной квартиры… Не будет ничего, даже детдома…А будет этот лагерь, этот бушлат, нары… Хорошо, что соседка попалась удивительная. Так поёт! Враг народа. Никогда не поверю! Может быть, он заболел и наговорил на себя?! Снежинка… висит в воздухе… Лебяжья канавка… Летний сад…»

У начальника по воспитательной работе с заключёнными ст. лейтенанта Русакова, в кабинете всё было как обычно: стол, четыре стула, шкаф для документов, железный ящик, закрывающийся на навесной замок, питьевой бачок и круглая вешалка. Самый простой официальный кабинет, часто посещаемый заключёнными. Но этот свой кабинет, он любил больше дома. Не потому, что дома ему было неуютно, наоборот дома было тепло и сытно. Супруга Зоя прекрасно готовила, понимала всю сложность его службы, с расспросами не приставала (если есть необходимость он расскажет сам), но и выслушивала с вниманием и интересом.

Но именно здесь, Родион Михайлович мог уделить себе часок-другой, чтобы помимо библиотеки, почитать у себя в кабинете.

«Читать книги дома, совсем нет времени. Да и откуда ему взяться,- приходишь домой только спать. Бывает воскресение, конечно, иногда… А дров наколоть, а в гости к соседям с Зоей сходить?»

Родион выдвинул ящик стола, достал старинное издание «Капитанская дочка»
Пушкина, пригладил рукой загибающуюся вверх серую обложку с подклеенным корешком и начал «читать». Перечитывал книги он по-особенному, по-своему. Иногда, просто клал руку на книгу, иногда держал её в руках, а чаще всего, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди, смотрел перед собой рассеянным взглядом, мысленно листая страницы и перебирая в памяти строки произведений.

Вот, сейчас он участвовал в баталии, и защищал Белогорскую крепость, потом принимал тулуп от Пугачёва и всё действо, все сцены, которые он видел, словно в кино, сопровождал простой лёгкий и великий язык Пушкина. Он погружался в атмосферу повести, в царство слов и выражений, по несколько раз «перечитывал» особенно нравившиеся ему места, перескакивал и возвращался на прежние страницы, останавливался, вспоминая сцены из других произведений, улавливая стиль писателя и наслаждаясь им. Ему казалось, что даже в нескольких словах: «Как тебя зовут, душа моя? – «Акулиной!»,- виден талант Пушкина.

Эта способность давала ему отдушину и отдохновение и на Волховском фронте, где он был ранен, и в госпитале в Арзамасе, где он лежал после ранения. Каждую неделю по его просьбе, нянечка приносила ему несколько книг из библиотеки: «Глотаешь ты их, что ли?»

Родион раскрыл книгу, прочитал несколько страниц, сладко вздохнул, испытывая минуты счастья, и спрятал её в стол до следующего раза.

Доктор Ганевич срочно была вызвана во вторую колонну в четвёртый барак,- одной женщине было совсем плохо. Она прошла в конец строения, где в дальнем углу, кусками фанеры были отгорожены несколько отсеков для женщин, и откинув одеяло закрывающее вход, вошла внутрь.

На нарах, укрытая одеялом, ватником и тряпками лежала бледная худая женщина.

— Ну, как мы себя чувствуем?,- спросила доктор, присаживаясь на край кровати.
Женщина, молча, медленно откинула одеяло и задрала толстую шерстяную кофту. Доктор пощупала синее пятно размером с ладонь на животе женщины:
— Ну, да, есть немного. Родион Платонович, — обратилась она к стоявшему рядом ст. лейтенанту, — ко мне её, — и похлопав по руке больной ободрила,- ничего полечим! Ещё споёшь нам свои песни!

Заключённые, воспользовавшись моментом «внепланового обхода», — сгрудились в проходе, пытаясь показать свои обмороженные руки, ноги и пожаловаться врачу.

Доктор, пробираясь через толпу, давала быстрые рекомендации по лечению:

— Вам, завтра разрешаю на работу не ходить, — нагнулась она и крикнула в ухо пожилому седовласому заключённому,- который сидя на койке, показывал ей обмороженные пальцы ног. – Всем, ещё раз рекомендую наматывать тёплые портянки, и при малейших случаях обморожения идти в санчасть!

На выходе из барака, доктор обернулась на стоявшую Светлану:

— Не трогай губы! Вижу. Обметало всю! — и взяв её под руку отвела в сторону, к окну — Утром, после подъёма, когда стекло отпотеет, возьми эту влагу и помажь губы. Пройдёт!

Родион послал двоих заключённых за носилками и сопроводил певицу до санчасти.

Светлана, худенькая, коротко стриженная, похожая на мальчика, в большом не по размеру, ватнике шла на хозяйственный двор. Её догнал Родион. Светлана остановилась и начала докладывать:

— Заключённая 351 Светлана…,- начала она представляться, Родион перебил её:

— Опять болеешь? Потерпи немного, — Гриневич говорит, скоро место в санчасти освободится. Пойдёшь туда работать!
— Спасибо! – совсем слабым голосом произнесла она и посмотрела на него.
«Глаза, отцовские, выразительные, упрямые», — отметил Родион.

«Странно как-то, — удивился он,- вчера не жаловалась, на работу вышла,- а сегодня уже как опухло! Интересно, узнала ли она меня? Я же, в первых рядах стоял, когда он у нас в полку пела!? Хотя, вряд ли! Сколько она на фронте концертов дала! Честно говоря, я в её вину не верю… Да если бы даже, она была в чём-то виновата, 10 лет…10 лет!
Имея такой голос и такую душу, не может человек совершить что-то предосудительное! И ведь не она одна! Я вот тут, на службе, еле-еле до вечера дотягиваю… Хотя, ранение тоже сказывается… Может, не надо было соглашаться… Но приказ ведь! Быть беспощадным к врагам советской власти… Какой она враг? Русская женщина. Жена капитана Белогорской крепости… Как плакала… За мужа в ответе? Но, он же патриот… До мозга костей военный… Какой жестокий век!»

Читайте также:  Как рыбачит в горных реках

Родион вошёл в кабинет начальника учреждения:

— Товарищ подполковник, по вашему приказанию прибыл!

— Докладывайте, что у вас по режиму делается? – подполковник рассматривал документы, стоя лицом к окну – садитесь, не стойте.

Как всегда, когда вызывают к начальству,- не жди ничего хорошего! Родион сел на стул и приготовился к неприятному разговору.

— Ожидаем прибытия парохода с заключёнными, товарищ подполковник! Организуем ещё одну колонну. Заканчиваем строительство двух буртов для хранения овощей…

— Я тебя не про это спрашиваю,- сел за стол подполковник, — это дело хозяйственников. Я тебя спрашиваю о непосредственно твоей работе? – улыбнулся начальник.

Родион вынул из кармана блокнот:

— В лагере находится 1183 заключённых. 46 из них женщины. 16 находятся на лечении в санчасти. На работы отправлено 857 человек. Отказов от работы и других случаев саботажа нет. Из конвойного взвода, вчера два солдата подрались в казарме,- чётко дол ожил Родион.

— Это всё понятно, что подрались, мне уже доложил, кто надо, — закурил подполковник.- Я тебя спрашиваю, что у тебя за дела со Светланой. Ты знаешь, какая у неё статья?

— Вот вчера, ты с ней, беседу на открытом воздухе проводил. О чём?

— Да, так, учил дрова колоть.
— Ну… – задумался подполковник.
— Ну, да! Она-то колун со всего размаху воткнула в чурку, — вот колун и застрял! Вытащить не могла. А надо, под углом, по краешку чурки, полешки откалывать. Дерево-то мёрзлое, как стеклянное!

— Да,- произнёс, выдохнув подполковник, — многому можно научиться! А вообще-то мне жаль её! Да и других дуралеев тоже! Связались, понимаешь с иностранной разведкой, подрывают основы советской власти. – он бросил спичечный коробок на стол, и Родион успел подставить руку, чтобы не упал, — хотя какие они враги? Ты этого доходягу профессора видел? Представляешь, сколько пользы он может принести у себя, так сказать, в родных пенатах? А, тут… свёклу перебирать? Неправильно как-то, получается!

Он, исподлобья посмотрел на Родиона, потянулся и вырвал коробок из его рук:
— Ты только, смотри, Русаков,- сжал коробок, поднял его над столом, и него посыпались спички.

Родион, подсел ближе к столу, наклонился и произнёс:

— Я, товарищ подполковник, наоборот,- давно с вами этот разговор хотел завести. Сколько же поломанных судеб! А сколько людей вообще… ни за что! Вот, хоть Светлану взять: отец её, правда, в белой гвардии служил, но потом же перешёл на нашу сторону! Да и не он один! А заслуги у него какие?! Такого военного специалиста не найти больше! И вдруг – враг народа… Сколько он пользы принёс, скольких он выучил! Какой же он враг?
А Светлану-то, вообще ни за что!

«Дело Ваше кончено. Я убеждена в невиновности Вашего жениха… я в долгу, перед дочерью капитана Миронова! Не беспокойтесь о будущем!», — вспомнилось Родиону, как императрица разговаривала в Царском селе с Машенькой.

Он посмотрел на кивающего начальника и продолжил:

— Я думаю, что это, даже, может быть заговор.

— Против нашего народа! Союза Советских Социалистических Республик.

— Но, там, же не могут ошибаться?!

— А тут, обратная связь идёт! – продолжал Родион,- Там, думают, что это народу нужно, а народ, думает, что служит верой и правдой стране. Взаимосвязь, понимаете?

— Понимаю. У нас здесь, тоже взаимосвязь,- они живы, пока мы хорошо работаем, а мы живы, пока они здесь сидят!

Родион совсем осмелел, поправил стул и уселся поудобнее:

— А если учесть,- поднял он вверх палец,- что это происходит с каждым? С каждым из нас,- он похлопал себе по погону,- сколько нас будет?

— Много! Ты ещё тех, кто в плену был, не забывай,- собирал на столе спички подполковник.

— А если всех соединить в одну силу?! Если каждый задумается: «Что же я делаю?! Кого же я расстреливаю? Кого же в тюрьме гною?! Насколько наше государство было бы сильнее?

— Ты, ещё учти 37-38 год!

— А, представьте, что скажут наши потомки? Куда вы дели так много народа? В войну сколько погибло?

— Миллионов 10-11, я полагаю…

— Вот… и за эти годы… сейчас у нас 48-ой, так?

— А, мы с тобой,- улыбнулся подполковник, — вроде святителей получаемся? Проповедников каких-то? Эх, был бы жив Ленин?!

На плацу, раздавались крики конвойных,- привезли заключённых с работы. Темнело.

Подполковник встал, за ним поднялся Родион.

— Пора мне идти,- сказал Родион,- сейчас поверка начнётся. Поговорили, вот…

— Я, ты знаешь, Родион,- он впервые назвал его на «ты»,- я человек фронтовой, военный. Эти мысли и меня посещали раньше. Давай начнём, прямо с сегодняшнего дня!

— Я, для начала, хочу докладную написать в Кремль. Ну, не изверги же там?! Прочитают, поймут. Какое счастье для стольких людей! Добро?

— Добро, Родион! А режим, с сегодняшнего дня ослабим. Я, съезжу, завтра в совхоз,- попрошу продуктов дополнительно. А ты, письмо сегодня же отправь, и завтра списки мне политических подготовь, и с конвойными беседу проведи, чтоб не очень там свирепствовали! Начнём с малого. Когда разрешение придёт, будем действовать по-другому.

Родион медленно шёл домой. Он не спешил, ему хотелось продлить эти минуты прозрения и выполненного долга.

Низкое закатное солнце, медленно вращаясь, в клубах поднимающегося пара из труб домов, лесопилки, котельной и здания вокзала, подсвечивало розовым цветом переворачивающиеся с боку на бок серые облака. Поскрипывал снег. Где-то за Двиной устало гудел паровоз.
Родион снял перчатки, с выделенным указательным пальцем для стрельбы, сунул их в карман шинели, поднёс озябшие руки ко рту, подышал на них, и тихонько запел свою любимую песню.

Он никогда не видел море, но всегда восхищался мужеством моряков, особенно когда представлял военный корабль в бушующем шторме, где никто, никто, кроме тебя самого не поможет. Песню эту, он очень любил. Она приходила внезапно,- не клевала как ворон, не кричала пугливо и встревожено как чайка, — а постепенно наполняла всего Родиона, прибивая белую пену грусти сначала к ногам, потом перемещалась в руки, поднималась к груди и растворялась там, в глубине, лопаясь пузырьками, отчего голос становился прерывистым и скрипучим.

«Раскинулось море широко, и волны бушуют в дали. Товарищ, мы едем далёко, подальше от нашей земли. Товарищ, я вахты не в силах стоять — сказал кочегар кочегару…»
И уже на подходе к калитке, чтобы не петь при домашних, он пропустил несколько куплетов и протянул последние строчки: «Напрасно старушка ждёт сына домой, ей скажут, она зарыдает…» Только тут, он почувствовал, что замёрзли ноги. Он потоптался на деревянном настиле вдоль забора, посмотрел на белые облака на темнеющем небе и подумал: « Завтра мороз покрепче будет! Надо валенки одеть, и полушубок с погонами».

Вдоль городов и посёлков, изб и бараков несла свои холодные воды Северная Двина. Она омывала крутой берег, где стоял дом матери Родиона, потом, закручивалась в водовороты под торчащими корнями тёмных безжизненных лесов и успокаиваясь,- вливалась в Белое море.

Если сесть в лодку и плыть на север, то сквозь воду, на глубине, можно различить остовы затонувших парусников и лодки поморов. Молчаливо и обречённо лежали на дне баржи, уже почти забывшие своих пассажиров,- белогвардейских офицеров затопленных вместе с ними.

Если плыть дальше, к полюсу,- то на воде сначала будет шуга, дальше лёд будет крепчать и придётся оставить судно и идти пешком.
Надо, обязательно, застегнуть бушлат на все пуговицы, закрыть горло вафельным полотенцем и попытаться туго, под подбородком, завязать бечёвки шапки-ушанки, несмотря на узелки.

Читайте также:  Туристическая стоянка у реки

Придётся так, идти долго, сопротивляясь ветру, который будет часто менять направление, не обращая внимание на конвойных, ослепительно белый снег и усталость.

Стоя на полюсе там, где сходятся меридианы в одной точке, можно сделать оборот «кругом» и совершить кругосветное путешествие. Потом, встать по стойке «смирно», повернуться на юг, расправить руки и обнять Россию. И держать в своих руках всё, всё, всё,- и жаркие степи Кубани, и хлебосольное Черноземье, и старинные города в средней полосе, и Магаданские прииски, и Воркутинские шахты и много всего, что было утрачено, убито, потерянно, замучено.

И ближе всего будет к сердцу этот северный край,- как тяжело больной в прошлом ребёнок, который, выздоровел, и больше не будет болеть никогда.

Источник

В комнате течет река

Пугливость и робость изживались по ходу дел и по мере все большего участия в них тети Маши, как стала я её называть, а все остальные — родители, соседи — звали её уважительно по имени и отчеству Марией Андреевной. Осматривалась она, в незамысловатом хозяйстве нашем наводила порядок, убиралась, готовила, овладев керосинкой и примусом, печку-голландку топила, стирала. Дел было много, и все делала она тщательно. В магазины в первые месяцы не ходила, боялась дорогу потерять, да и в продуктовых талонах по причине своей неграмотности не разбиралась. Но постепенно во всё втянулась, а там и порядки свои разумные в ход нашей жизни внедрила. Вот только спать вместе с другими в комнатах решительно и твердо с самого начала отказалась и на своём стояла до последнего, избрав своим спальным местом полати на кухне, отгороженные занавеской. Подниматься на них надо было по приставной лесенке в шесть ступенек. Там оборудовала она себе все так, как ей было надо: в уголке иконки повесила, на маленькой полочке книги молитвенные разместила. Спала на перинке под тем самым стёганым одеялом, которое сама и стегала для уехавшей ещё давно в Москву Нины Фёдоровны. Встреча с этим стареньким одеялом стала для неё неожиданностью, да и остальные об этом факте уже подзабыли, никак не связывая ставшую такой привычной вещь с тем человеком, которым она была изготовлена. А выстегано одеяло было на славу мелкими стежками, и узор был не просто там квадратики какие-нибудь, а замысловатый — с павлиньими перьями и разводами. Тётя Маша долго его рассматривала и поплакала.

С полатей она спустилась только года через два, когда вполне освоилась, угол ей был отделён в темной передней, Агнесса решила убрать ненужный ей шкафик. Но пока полати существовали, столь уютно тетей Машей обустроенные, залезать на них с её разрешения было большим удовольствием.

Выйти в первый раз на улицу тётя Маша решилась только потому, что уже к концу подходил длинный пост, а она все ещё не была в церкви и на первых порах боялась сказать, что хочет туда пойти. Первый раз провожать её до церкви пошел папа. Он и встретил её после службы. Ходили они в самую близкую от дома церковь — за Шмитовским садом, возле Большевистской улицы и музея революции 1905 года. Идти туда надо было через Горбатый мост. Дорога была проложена, и настроение у Марии Андреевны улучшилось.

Потом ходила она и в другие храмы, а по большим церковным праздникам — раза два в год — ездила в Загорск. Готовить стала, соблюдая посты. Сама соблюдала их очень строго, а нас старалась к этой строгости приучать по мере возможности. Дом держала в чистоте и порядке. Полы мыла каждую неделю, скатерти всегда блистали белизной и были накрахмалены, белое покрывало на кровати и вологодские кружевные покрышки на подушках просто светились, посуда вычищена, вилки, ложки, ножи сверкают. А достигнуть всего этого было очень трудно при керосинках и кухонной тесноте, при том, что сушить белье приходилось и летом и зимой во дворе, а гладить утюгом с углями., Но так приятно было в этой чистоте. Так любила я три раза в неделю видеть стоящие на окне в комнате большие цветные пиалы с компотом, приготовленным к обеду, есть вкусные мясные котлеты с картошкой, винегрет и уж совсем удивительные по своей пышности и легкости оладьи или посыпанные сахарным песком творожники.

По пятницам мы ходили с тетей Машей в баню. Стояли в длинной очереди, тянувшейся по Пресне. Покупали взрослый и детский билеты за 20 и 10 копеек. Сдавали в маленький гардероб пальто, получали жетоны, подтверждающие наличие верхней одежды, потом на расставленных в предбаннике скамейках, обтянутых коричневым дерматином, искали место, складывали в узелок свои рубашки и платья и, оставив его на этой скамье, но захватив с собой жетон от пальто, шли в банный зал, как было написано над входом в это помещение. В Краснопресненских банях 30-х годов банный зал был просторным: стояли каменные скамьи, на которых вместе с найденными не без труда свободными тазами-шайками размещались моющиеся, у стены — несколько душей, под которыми окачивались, отмывшись предварительно хотя бы слегка, а в углу зала — три ванны, билеты для пользования которыми покупались отдельно по 50 копеек. Жетоны. полученные в гардеробе, привязывали все, кто мылся в бане, к ручкам тазиков. Воду в шайки набирали из кранов. На каждой лавке их было по два с каждой стороны. Существовали мойщицы, услугами которых пользовались, если было трудно вымыть себя самому. Плата — 1 рубль. А уж когда вымоешься, оденешься, а, если хочешь, то ещё и взвесишься на специальных весах, то можно выпить стакан кваса или ситро, чем и завершался весь ритуал. Были в бане маникюрши — мне всё это очень хорошо запомнилось почему-то. Только один раз, когда Краснопресненские бани закрылись на ремонт, отправились мы в бани Дорогомиловские, находившиеся на противоположном от нас берегу Москва-реки, за Бородинским мостом. Поход этот обернулся тем, что одежду нашу — бельё, платья, а также и обувь (все было завязано в узлы) украли, пока мы мылись, и домой возвращаться было не в чем. Стояла поздняя осень, было холодно и уже темно. Идти голыми ногами, надев пальто, — невозможно. Телефона у нас дома не было, сообщить о случившимся никак нельзя было. Банное начальство ахало и утешало тем, что в милиции о воровстве знают. И только часа через два среди вымывшихся женщин обнаружилась одна, жившая невдалеке от нашего дома. Она и оповестила маму о случившемся. Ещё через полтора часа мы с тетей Машей были одеты—обуты и в молчании возвращались по темному мосту и набережной домой. Никогда больше в Дорогомиловские бани мы не ходили.

Источник

67. Течет река.

Иван слушал Марину и разные чувства одолевали его. С одной стороны, он понимал все, о чем говорила жена, чувствовал охлаждение в их отношениях. С другой – не мог он согласиться с тем, что каждый его взгляд в сторону нужно рассматривать как измену. Да, в их отношениях исчезла та острота чувств, которая была вначале, но ведь смешно ждать и тем более требовать той страсти, которая была пятнадцать лет назад. Но он любит жену, да, любит, может быть, спокойнее, чем в первые годы, но уходить от нее не собирается, даже мысли не было такой. А то, что были другие. Ведь он мужчина, бывает, что трудно устоять, а если еще далеко от семьи, а тут ходит такая. Да и не один он такой, бывают еще хуже – живут на два дома, детей заводят на стороне.

— Ваня, если тебе нечего сказать, то, может быть, нам нужно подумать, как жить дальше.

— Марина, — Иван попытался повысить голос, — что на тебя нашло? Я что – не бываю дома? Не приношу зарплату?

Марина внимательно посмотрела на него.

— Значит, ты не понимаешь. Или не хочешь понять.

— Я все понимаю, Марина. Ты вышла на работу, чисто женский коллектив, каждая рассказывает, как управляет мужем, а тебе сказать нечего?

Читайте также:  Закончите схему типы питания рек

Марина чувствовала, что натыкается на стену. Которую не сломать, не обойти. Когда же она выросла, эта стена?

— Ну что ж, Ваня, я думаю, разговор не получился. Пойдем спать.

Она пошла в ванную, скоро зашумела вода. Иван сидел, не шевелясь. Что-то происходит, а он не может управлять этим! Он даже не может ничего сказать, чтобы Марина успокоилась. Хотя она, кажется, спокойна. Вдруг Ивана словно окатили холодной водой: у Марины кто-то есть! Это она так подготавливает его к тому, чтобы сообщить об этом! Иначе почему она ведет так спокойно? Говорит так уверенно, будто уже все решила.

Марина вышла из ванной, пошла в спальню. Иван, повременив, пошел следом. Он вдруг представил на мгновение, что Марина с детьми исчезнет из его жизни. Ну, то есть не исчезнут совсем, а станут жить отдельно от него. Ему стало страшно – без семьи он не представлял своей жизни, не представлял себя.

— Послушай, — Иван обнял Марину сзади, — я, кажется, понял. Ты хотела напугать меня. Считай, что я напугался. Мне ведь не нужен никто, кроме тебя. Кроме тебя и наших детей. Я не смогу без вас! Ты ведь не собираешься.

Марина повернулась лицом к мужу.

— Ваня, я не собираюсь пока никуда. Пока.

— А что значит это «пока»?

Она надела ночную сорочку и улеглась под одеяло.

Иван снова вышел в кухню. Да, загадала жена загадку. Нужно будет посмотреть, как она будет себя вести дальше.

. Когда-то, когда он сделал ей предложение, Марина говорила:

— Я хочу, чтоб между нами не было никаких тайн, чтоб мы всегда говорили друг другу правду, какой бы она ни была.

Наивность! Предположим, он сейчас выложит ей всю правду. И что будет? Нет, конечно, даже речи не может идти об этом! Нужно предложить в воскресенье пойти в кино всей семьей. Хотя, как он себе это представляет? Малышка не выдержит и половины сеанса, да Марина и не согласится идти с ней.

Иван вошел в спальню. Марина лежала с закрытыми глазами. Спит? Иван осторожно лег рядом, попытался обнять ее. Марина что-то пробормотала, отвернулась от него, укрывшись одеялом.

«Утро вечера мудренее», — подумал Иван и усмехнулся: кто бы мог подумать, что через пятнадцать лет брака ему придется решать такую проблему?

. Мельникова пригласили на заседание в райком партии. Это было совещание по поводу окончания уборки. Урожай в его хозяйстве, как всегда был хороший, один из лучших в районе, и это связывало руки Скореву: нельзя обвинить в плохом хозяйствовании. А убрать Мельникова ох как хочется! На прошлой неделе был в совхозе, смотрел, куда идут средства от прибыли. Попытался направить Мельникова, ведь у него не колхоз, а совхоз, значит, райком может рекомендовать, а то и требовать. Но тот не поддается. Решил строить еще один дом на восемь квартир и стадион. Не понимает, что ли? А ведь уже восьмой десяток разменял! Правда, выглядит хорошо: поджарый такой, подтянутый, загорелый, не то что Скорев – совсем расплылся, не знает, что и делать с лишним весом, а от него одышка началась. Вышел из машины – и через двадцать шагов уже пыхтит, как старик.

Когда зашел в детский сад, даже задохнулся: Анна вышла такая. Живот уже на нос лезет, а она все равно красавица, даже лучше, чем была. И такая спокойная, даже вида не подала, что когда-то между ними что-то было.

А мужа ее Мельников завгаром сделал. Тоже не спросил у райкома – прислали бы специалиста, а он из обыкновенного шоферюги сделал начальника. Да еще и объясняет, что тому здесь жить, значит, и хозяйствовать тот будет как надо. Нет, нужно провожать на пенсию Мельникова. С почестями, с оркестром, подарками – но провожать! Времена идут другие, и хозяева нужны другие.

А Евдокию одолевали совсем другие мысли. Она понимала, что Виктор старше нее, перенес инфаркт, да еще и характер такой беспокойный! Что будет, когда он уйдет? При этих мыслях она встряхивала головой, крестилась и приговаривала:

— Спаси и сохрани, Господи! Не оставь меня одну!

Особенно часто она стала думать об этом после смерти Кузьмы. Хоть и знали все, что недолго ему осталось, но все же это стало неожиданным. Он лежал в гробу такой маленький, худой, Марфа, вся в черном, сидела рядом, покачиваясь. Когда Евдокия подошла к ней, чтобы выразить соболезнование, она вдруг посмотрела на нее с неприязнью:

— Отойди, от греха!

— Марфа, что ты! Это ж я, соседка твоя!

— Вижу, что соседка, — продолжала Марфа. – Прошу тебя, отойди, не хочу над покойником ругаться.

Источник



Текст песни Александр Звенигородский — Мимо текла, текла река

Оригинальный текст и слова песни Мимо текла, текла река:

Мимо текла-текла река,
плыли куда-то облака,
Шел человек,
была дорога нелегка, да не легка.
И человек мечтал о том,
что он построит где-то дом,
И поселится счастье в нем,
В доме одном, в доме одном.

Часто, бывало, уставал,
Но неизменно напевал
Песню любимую свою,
Ту, что пою, ту, что пою.
Дом, как известно всем давно,
Это не стены и окно.
Даже не стулья за столом,
Это не дом, это не дом.

Дом, это там, куда готов
Ты возвращаться вновь и вновь
Яростным, добрым, нежным, злым,
Еле живым, еле живым.
Дом – это там, где вас поймут,
Там, где надеются и ждут,
Там, где забудешь о плохом –
это твой дом, это твой дом.

За облаками в вышине
Там дом дарован вам и мне,
Там приготовлен он Христом,
Чтоб жить с Отцом, чтоб жить с Отцом.
Но, чтоб в небесном доме жить,
Нужно в земных домах хранить
Радость, тепло, уют и свет,
Божий Завет, Божий Завет.

Мимо текла-текла река,
плыли куда-то облака,
Шел человек,
была дорога нелегка, да не легка.
И человек мечтал о том,
что он построит где-то дом,
И поселится счастье в нем,
В доме одном, в доме одном.

Перевод на русский или английский язык текста песни — Мимо текла, текла река исполнителя Александр Звенигородский:

Past-flowing river flowed,
floated somewhere clouds
There was a man,
the road was not easy, but not easy.
And the man dreamed of
where he would build a house,
And happiness dwell in it,
The house is one in the same building.

Often used to get tired,
But always humming
His favorite song,
The one that I sing, the one that I sing.
House, all have long been known,
This is not a wall and a window.
Not even the chairs at the table,
It is not a house, it’s not a house.

The house is out there somewhere ready
You have to go back again and again
Vicious, kind, gentle, angry,
Barely alive, barely alive.
House — this is where you realize,
Where hope and wait,
Where will forget about the bad —
This is your house, this is your house.

Over the clouds in the sky
There’s a house restored to you and me,
There he prepared Christ
To live with his father to live with his father.
But to live in the heavenly home,
It is necessary to keep terrestrial homes
Joy, warmth, comfort and light,
God’s covenant, God’s covenant.

Past-flowing river flowed,
floated somewhere clouds
There was a man,
the road was not easy, but not easy.
And the man dreamed of
where he would build a house,
And happiness dwell in it,
The house is one in the same building.

Если нашли опечатку в тексте или переводе песни Мимо текла, текла река, просим сообщить об этом в комментариях.

Источник

Adblock
detector