Меню

Река птица не может перелететь

НИ ОДНА ПТИЦА НЕ МОЖЕТ ПЕРЕЛЕТЕТЬ ЧЕРЕЗ НЕЁ 1 страница

Тенцинг Норгей, Джеймс Ульман

Тигр снегов

ЧОМОЛУНГМЕ от имени всех шерпов и всех восходителей мира.

ДЖЕНТЛЬМЕН С ЧОМОЛУНГМЫ

Около полудня 29 мая 1953 года два альпиниста, Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей[1], вступили на вершину Эвереста и провели там пятнадцать минут. Подобно всем покорителям вершин, они пожали друг другу руки, сделали снимки и полюбовались на открывающийся сверху вид, после чего направились в обратный путь. А там, внизу, их ожидала новая жизнь. В особенности это относилось к Тенцингу. Он вышел на штурм Эвереста простым человеком, а вернулся героем. И ему, как многим другим до него, предстояло познать все радости и все испытания, связанные со званием героя.

Жителю Запада трудно представить себе, что значит сегодня Тенцинг для людей Востока. Напрашивается сравнение с Чарлзом Линдбергом; однако даже Линдберг в расцвете своей славы не был предметом подлинного поклонения. Между тем Тенцинг в глазах миллионов жителей Востока — живое божество, воплощение Шивы или Будды. Для других миллионов, достаточно искушённых, чтобы не смешивать людей с богами, он исключительно выдающийся смертный человек. В прямом и переносном смысле Тенцинг, взойдя на Эверест, поднялся к самому небу; в сущности, он первый в истории Азии человек из простого народа, который завоевал всемирную известность и славу. Жители Азии увидели в его подвиге не только победу над величайшей вершиной, но радужное предзнаменование для себя и всей своей расы. Уже сегодня имя Тенцинга вошло в сказания и песни, которые можно услышать во всех уголках Востока. Уже сегодня оно овеяно легендами и мифами.

Вот он стоит на снегу в кислородной маске — Тенцинг-герой, легендарный Тенцинг, безличный символ, вздымающий ввысь флаги на вершине земли. Вполне возможно, что именно этот образ сохранится в памяти людей дольше всего. Однако под кислородной маской и ватной одеждой скрывается и другой Тенцинг — именно об этом Тенцинге, а не о всеми восхваляемом победителе рассказывает он сам в своей книге. «Я остаюсь все тем же старым Тенцингом», — заключает он. И это верно, на наше счастье, потому что «старый Тенцинг», не «легендарный», не «знаменитый», представляет сам по себе примечательную личность.

Покорителя Эвереста описывают обычно неказистым, но это неверно. Возможно, он кажется таким рядом с высоченным Хиллари; в действительности Тенцинг сильный, пропорционально сложенный человек выше среднего роста. Слово «неказистый» неприменимо и к его душевному складу. Нет в нем ни узости, ни ограниченности, ни провинциальности — ничего того, с чем принято связывать представление о деревенском жителе или горце. Это же можно сказать в известной мере обо всем племени шерпов.

Шерпы ведут самый простой образ жизни и в большинстве своём неграмотны (так как не существует шерпской письменности), тем не менее благодаря особому роду работы и давнему контакту с внешним миром они стали цветом гималайских горцев. Тенцинг цвет этого цвета. У него приятная внешность, складная фигура. Лицо подвижное, глаза живые и ясные, острый язык и ум, обаятельная улыбка. Пусть его любимый напиток — чай или шерпский чанг, сам же он шампанское. Наделённый светлой и лёгкой душой, он весь бурлит энергией. Ему присуще то неуловимое качество, которое можно назвать породой.

Теперь Тенцинг немало поездил. Он узнал разные страны и разные языки. Он любит хорошую еду, хорошую одежду, благоустроенную жизнь, веселую компанию. Он очень любознателен и жаден на новые впечатления. Впрочем, некоторые приобретённые Тенцингом привычки не помешали ему сохранить в неприкосновенности свои природные качества. В нем нет и намёка на фальшь и чванливость, которые так часто сопутствуют неожиданному успеху. «Старый» и «новый» Тенцинг в одинаковой мере отличаются тактом и сознанием собственного достоинства, вежливостью и благородством. Он не только прирождённый альпинист, но в врождённый джентльмен.

В его новом доме в Дарджилинге жизнь бьёт ключом. Заправляет всем жена Тенцинга, Анг Ламу, полная, по-девичьи смешливая, подвижная женщина с проницательными глазами. С ними живут две дочери, две племянницы, сколько-то сестёр и зятьёв, да ещё в доме постоянно находятся гости и родственники этих гостей, которые приходят и уходят, когда им заблагорассудится. Повсюду собаки. На столах и на стенах — альбомы вырезок, фотографии, памятные вещицы. Нередко сверху, со второго этажа, доносится молитвенное пение и звон колокольчика: там находится буддийская молельня, которой заведует один из зятьёв, лама. В первом этаже в любое время дня обязательно кто-нибудь пьёт чай.

И в центре всего этого сам Тенцинг, оживлённый, приветливый, немного смущённый всем происходящим. Иногда кажется, что он говорит одновременно на нескольких языках. Его тёмные глаза сияют, сверкают крепкие белые зубы. Вы невольно обращаете внимание на эти зубы, потому что он часто улыбается.

Часто, но не всегда. Бывает, что улыбка сходит с его лица. Внешний мир вторгается в его жилище настойчиво, неумолимо: толпы почитателей становятся слишком назойливыми. Любопытные и преклоняющиеся, завистники и искатели наживы окружают Тенцинга сплошным кольцом, и кажется, что и сам он и его дом вот-вот будут сокрушены их напором. Был случай, когда Тенцинг не выдержал всего этого и серьёзно заболел. Впоследствии натиск немного поослаб, однако по-прежнему бывает, что он принимает угрожающий характер. В такие моменты покоритель Эвереста сразу перестаёт быть самим собой. Непринуждённость сменяется связанностью. Плотно сжатые губы, глаза затравленного зверя… Так и кажется, что он сейчас повернётся и убежит вверх по горному склону, подобно «ужасному снежному человеку».

Тенцинг расплачивается за свою славу, расплачивается сполна. Говоря его словами, он зверь в зоопарке, рыба в аквариуме. И если этот аквариум выставляет Тенцинга на всеобщее обозрение, то держит его в то же время на положении узника. Другие шерпы, его друзья, уходят в новые и новые экспедиции, но Тенцинг не идёт с ними больше. Ему теперь живётся лучше, чем им, но в то же время и хуже: среди толпы и шума он одинок. Тенцинг расплачивается не только за славу, но и за то, что он именно таков, каков он есть. Не будь Тенцинг так интеллигентен и чуток, он был бы счастливее.

Подобно большинству своих соплеменников, Тенцинг не имеет систематического образования. Однако его познания о мире и людях, наблюдательность и верность суждений могут заставить покраснеть многих людей, прошедших через машину высшего образования. Это особенно отчётливо проявляется в отношении Тенцинга к политическим фокусам и разного рода попыткам использовать его имя после того, как он вернулся победителем Эвереста. Он не хочет выступать сторонником какого-либо направления или определённой пропаганды, расовых предрассудков или крикливого национализма. Какой бы ярлык ни пытались наклеить на него, он остаётся просто человеком.

Жизнь полна случайностей. Есть много случайных героев, маленьких, рядовых людей, которым посчастливилось оказаться в надлежащий момент в надлежащем месте и которых обстоятельства выдвинули на мировую арену. Но шерпа Тенцинг Норгей не относится к таким людям. Каждый, кто прочтёт эту книгу, увидит, что не случайно именно он взошёл на вершину Эвереста. Когда-то Уильям Блэйк писал: «Тигр! Тигр! яркий пламень…»; однако созданный воображением поэта король лесов был не ярче, чем живой, настоящий «тигр снегов» нашего времени. В душе Тенцинга горит пламя, удивительно яркое и чистое, которого не может погасить никакая буря ни в природе, ни в обществе. Мечта и влечение, воля к борьбе, гордость и скромность — вот что зажгло его душу, причём в конечном счёте, когда цель была достигнута, победа завоёвана, на первом месте оказалась скромность. Когда Тенцинг ступил на вершину мира, его сердце заполнила благодарность Эвересту. Сегодня он мечтает о том, чтобы и в будущем его жизнь была достойной Эвереста. Если все сказанное выше заставит читателя подумать, что я до некоторой степени влюблён в Тенцинга, то именно к такому впечатлению я и стремился. Конечно, горы, а также люди, поднимающиеся на них, вообще моя слабость, однако мне кажется, что, не будь этой слабости, не знай я ничего об Эвересте, я все равно не смог бы пройти мимо редких замечательных качеств этого человека.

Как он сам говорит в конце, рождение книги было сопряжено с известными трудностями. Немало затруднений пришлось преодолеть, прежде чем мы смогли собраться вместе в его доме в Дарджилинге. Но в конце концов мы встретились. Результат перед вами. И независимо от того, как будет оценено наше сотрудничество, я уже полностью вознаграждён, потому что ещё ни одна работа не приносила мне такого удовлетворения. Я не считал часов, которые мы провели вместе, но их были сотни — сначала в Индии, потом в Швейцарских Альпах, где Тенцинг побывал летом 1954 года. В трудных случаях нам помогал его преданный друг, ассистент и переводчик Рабиндранат Митра. Впрочем, Тенцинг сейчас и сам прекрасно объясняется по-английски, так что он смог рассказать немалую часть своей истории без перевода. История эта по своей природе и в полном соответствии с природой самого рассказчика очень проста. В ней нет, во всяком случае насколько я вижу, никаких фрейдовских мотивов. И читатель может не сомневаться, что Тенцинг всегда и во всем искренен, говорит ли он о людях, о горах или о боге. Горы и бог, как вы быстро обнаружите, прочно связаны в его понимании между собой, и внутреннее слияние Тенцинга с ними стало настолько тесным, что порой их трудно разъединить. Он поднимался на высокие горы с таким чувством, словно совершал паломничество к святым местам или возвращался в родной дом. По мере того как тело Тенцинга приближалось к вершине, душа его приближалась к богу.

«Что заставляет человека штурмовать вершины?» — гласит старый вопрос. Многие поколения белых людей тщетно пытались найти ответ. Что касается Тенцинга, то не надо искать никаких слов: вся жизнь его служит ответом.

На этом кончаются вводные замечания записавшего нижеследующие строки. Пора ему удалиться в тень, пусть Тенцинг сам рассказывает историю своей жизни. Это история героя, не выдуманного, не поддельного, не случайного — подлинного героя. Мне кажется, однако, что этим не ограничивается значение книги: это история члена нашей великой человеческой семьи, которым мы все можем гордиться.

Джеймс Рамзай Ульман

ПУТЬ БЫЛ ДОЛОГ

Мне часто вспоминается то утро в лагере IX. Мы с Хиллари провели ночь в маленькой палаточке на высоте 8400 метров — наибольшей высоте, на какой когда-либо спал человек. Ночь была холодная. Ботинки Хиллари задубели от мороза, да мы и сами почти окоченели. Но когда мы на рассвете выползаем из палатки наружу, ветра почти нет. Небо ясное и безоблачное. Это хорошо.

Мы смотрим вверх. Неделю за неделей, месяц за месяцем мы только и делаем, что смотрим вверх. Вот она, вершина Эвереста! Но теперь она выглядит иначе, до неё так близко, рукой подать — всего триста метров. Это уже не мечта, реющая высоко в облаках, а нечто реальное, осязаемое — камень и снег, по которым может ступать нога человека. Мы собираемся в путь. Мы должны взять вершину. На этот раз мы с божьей помощью достигнем цели.

Затем я смотрю вниз. Весь мир раскинулся у наших ног. На запад — Нуптсе, на юг — Лхотсе, на восток — Макалу, высокие горные вершины, а за ними выстроились сотни других, и все они под нами. Прямо вниз по гребню, шестьюстами метрами ниже, находится Южное седло, где ожидают наши друзья: сагибы Лоу и Грегори и молодой шерпа Анг Ньима. Они помогли нам вчера добраться до лагеря IX. За седлом видна белая стена Лхотсе, а у её подножья — Западный цирк, где остались в базовом лагере остальные участники экспедиции. От Западного цирка вниз идёт ледопад, ещё дальше простирается ледник Кхумбу. Я вижу, что Хиллари тоже смотрит в ту сторону, и показываю рукой. Ниже ледника, в 4800 метров под нами, еле виднеется в сумеречном свете старинный монастырь Тьянгбоче.

Для Хиллари это, вероятно, мало что значит. Для человека с Запада это всего лишь незнакомое уединённое место в далёкой незнакомой стране. А для меня это родина. За Тьянгбоче раскинулись долины и деревни Соло Кхумбу; в этом краю я родился и вырос. По крутым горным склонам над ними я лазил мальчишкой, когда уходил пасти отцовских яков. Мой родной дом совсем близко отсюда. Кажется, можно протянуть руку и дотронуться до него. Но в то же время он так далёк, гораздо дальше чем 4800 метров. Когда мы навьючиваем на себя кислородные баллоны, я вспоминаю мальчика, до которого так близко и вместе с тем так далеко, который никогда и не слыхал о кислороде, но тем не менеё смотрел на эту гору и мечтал.

Затем мы с Хиллари поворачиваемся лицом к вершине и начинаем подъем. Много километров и много лет прошёл я, чтобы очутиться здесь.

Я счастливый человек. У меня была мечта, и она осуществилась, а это не часто случается с человеком. Взойти на Эверест — мой народ называет его Чомолунгма — было сокровеннейшим желанием всей моей жизни. Семь раз я принимался за дело; я терпел неудачи и начинал сначала, снова и снова, не с чувством ожесточения, которое ведёт солдата на врага, а с любовью, словно дитя, взбирающееся на колени своей матери.

Теперь наконец-то на мою долю выпал успех, и я выражаю свою благодарность. «Туджи чей» — так принято говорить у народа шерпа — «благодарю». Поэтому я посвятил своё повествование Чомолунгме: она дала мне все. Кому же ещё посвящать его?

Судьба была ко мне благосклонна. Но многого я лишён, и чем больше я узнаю свет, тем яснее вижу это. Я неграмотен. Мне очень бы хотелось многому научиться, но, когда тебе сорок лет, учиться уже поздно. Моим дочерям будет лучше. Они учатся в хорошей школе и получат образование, отвечающее современным требованиям. Я говорю сам себе: «Не можешь же ты иметь все. И ты ведь умеешь писать своё имя». После взятия Эвереста я написал своё имя столько раз, что большинство людей, наверное, за всю свою жизнь не напишут столько слов.

Читайте также:  Фиалка ан синяя река

Как ни странным это может показаться, но у меня много книг. В детстве я их совершенно не видел, разве что иногда в каком-нибудь монастыре; но, став взрослым и побывав в разных экспедициях, я немало услышал и узнал о книгах. Многие люди, с которыми я ходил по горам и путешествовал, написали книги. Они прислали их мне, и хотя я сам не могу читать, я понимаю, что в них говорится, и дорожу ими. И вот мне захотелось самому написать книгу. Книга, по-моему, — это то, чем был человек и что он сделал за свою жизнь. Перед вами моя книга. Это рассказ обо мне. Это я сам.

Прежде всего я должен кое-что разъяснить. Язык шерпа, мой родной язык, не имеет письменности, поэтому у нас не сохранилось никаких официальных записей. К тому же счёт времени вёлся у нас по тибетскому календарю. Таким образом, я не могу поручиться за точность всех фактов и дат, относящихся к моей молодости. Когда я работал в горах, я, к сожалению, не мог вести дневника и поэтому не всегда уверен, как надо писать имена друзей, с которыми совершал восхождения. Я сожалею об этом и надеюсь, что они извинят меня, если обнаружат ошибки. Я шлю всем товарищам по восхождениям свою благодарность и горячий привет.

Даже с моим собственным именем — оно несколько раз изменялось — было немало путаницы. Когда я родился, меня назвали совсем не Тенцингом. Об этом я ещё расскажу позже. В разное время моё теперешнее имя писалось на западных языках когда с «s», когда с «z», когда без «g» на конце. Второе имя тоже менялось: сначала я был Кхумжунь (по названию одной шерпской деревни), потом Ботиа (тибетец) и, наконец, стал Norkay или Norkey, а также Norgya или Norgay (в переводе это значит «богатый» или «удачливый», что не раз заставляло меня улыбаться). Я и сам путался то и дело, но как быть, если нет официальных записей, и как писать на языке, который не знает письмённости.

По-настоящему моя фамилия, или название моего рода, Ганг Ла, что означает на языке шерпа «снежный перевал», однако мы обычно не пользуемся фамилиями, и единственное употребление, которое я сделал из своей — назвал ею свой новый дом в Дарджилинге. У нас есть свои учёные, ламы; они объяснили мне, что правильнее всего писать моё имя Tenzing Norgay. На этом написании я и решил остановиться. В официальных случаях я часто добавляю на конце слово «шерпа», чтобы было понятнеё, о ком идёт речь, и как дань уважения моему народу. Но дома и в кругу друзей меня зовут просто Тенцинг; надеюсь, что это так и останется и я не услышу, проснувшись в одно прекрасное утро, что я кто-то другой.

Много имён — много языков. Это характерно для той части мира, в которой я живу. Как известно, найти единый язык для многочисленных народов Индии — одна из труднейших задач этой страны. Чуть ли не в каждом уезде говорят на своём языке.

А так как я много путешествовал, то стал, несмотря на неграмотность, настоящим полиглотом. Ещё в детстве я выучился говорить на тибетском языке (на обоих диалектах — северном и южном), от которого происходит мой родной язык — шерпский. Свободно объясняюсь по-непальски, и это понятно: ведь Соло Кхумбу находится в Непале, недалеко от Дарджилинга, где я живу уже много лет. Классическому хинди я не учился, но могу объясняться на хиндустани, представляющем собою смесь хинди и урду и довольно сходном с непальским. Кроме того, я немного знаком с другими языками, например пенджабским, сиккимским, гархвали, ялмо (употребляется в Непале), пасту (употребляется в Афганистане) , читрали (на нем говорят в Северо-Западной пограничной области), знаю по нескольку слов на многочисленных языках Южной Индии, но всем этим я пользуюсь только во время путешествий. Дома, в кругу семьи, я обычно разговариваю на шерпском языке, а с другими людьми в Дарджилинге чаще всего говорю по-непальски.

Ну и, конечно, ещё западные языки. Много лет я ходил по горам с английскими экспедициями, знавал немало англичан, живших в Индии, и говорю теперь по-английски настолько уверенно, что смог рассказать без переводчика большую часть настоящего повествования. Приходилось мне путешествовать и с людьми других национальностей, и я не всегда оставался немым. Французский? — «Са va bien, mes braves!» Немецкий? — «Es geht gut!» Итальянский? — «Molto bene!» Может быть, это даже к лучшему, что мне не пришлось сопровождать польские или японские экспедиции, не то бы я, пожалуй, слегка помешался.

Я много путешествовал. Путешествовать, передвигаться, ездить, смотреть, узнавать — это у меня словно в крови. Ещё мальчишкой, живя в Соло Кхумбу, я как-то раз удрал из дому в Катманду, столицу Непала. Потом удрал снова, на этот раз в Дарджилинг. А из Дарджилинга я на протяжении более чем двадцати лет ходил с экспедициями во все концы Гималаев. Чаще всего — в лежащий поблизости Сикким и обратно в Непал, нередко в Гархвал, Пенджаб и Кашмир. Случалось ходить и подальше: к афганской и к русской границам, через горы в Тибет, в Лхасу и за Лхасу. А после взятия Эвереста мне пришлось побывать ещё дальше: я изъездил почти всю Индию, и южную и северную, летал в Англию, дважды посетил Швейцарию, провёл несколько дней в Риме. Правда, я ещё не видел остальной части Европы и Америку, но надеюсь скоро получить такую возможность. Путешествовать, познавать и изучать — значит, жить. Мир велик, и его не увидишь сразу весь, даже с вершины Эвереста.

Я сказал, что я счастливый человек. Далеко не всем шерпам так везло, как мне, — многие из них погибли от болезни или во время несчастных случаев в горах. Конечно, и со мной бывали несчастные случаи, но серьёзного ничего не было. Я никогда не падал с обрывов и не обмораживался. Кто сильно потеет, легко обмораживается, но я никогда не потею во время восхождения; а в лагере, когда нам положено отдыхать, тоже стараюсь двигаться. Обмораживается тот, кто сидит и ничего не делает. Трижды я попадал в лавины, но они были неопасны. Один раз потерял очки на снегу и сильно помучился с глазами из-за ослепительного солнца; с тех пор я всегда ношу с собой две пары тёмных очков. Другой раз я сломал четыре ребра и вывихнул коленные суставы, но это было во время лыжной прогулки, а не в горах. Единственное настоящее повреждение в горах я получил, когда пытался задержать падающего товарища и сломал палец.

Говорят, что у меня «трое лёгких» — так легко я переношу большие высоты. Это, конечно, шутка. Вместе с тем я готов допустить, что лучше приспособлен для высот, чем большинство других людей, что я действительно рождён быть альпинистом. Во время восхождения я передвигаюсь в ровном, естественном для меня ритме. Руки у меня обычно холодные, даже в жару, и сердце, по словам врачей, бьётся очень медленно. Большие высоты — моя стихия, там я чувствую себя лучше всего. Когда я недавно ездил в Индию, то заболел из-за духоты и тесноты так, как никогда не болел в горах.

Да, горы были добры ко мне. Я был счастлив в горах. Посчастливилось мне и в отношении людей, с которыми я ходил в горы, товарищей, с которыми вместе боролся и побеждал, терпел неудачи и добивался успеха. Среди них — мои друзья шерпы, родством с которыми я горжусь. Среди них — индийцы и непальцы и другие жители разных стран Азии. Среди них люди с Запада: англичане, французы, швейцарцы, немцы, австрийцы, итальянцы, канадцы, американцы, а также новозеландцы. Встречи, знакомство и дружба с ними занимают большое место в моих воспоминаниях. Для того чтобы стать друзьями, не обязательно быть похожими между собою. Раймон Ламбер, с которым мы чуть не взяли Эверест в 1952 году, швейцарец и говорит по-французски. Мы могли объясняться лишь с помощью немногих английских слов и многочисленных жестов, однако мы с ним такие друзья, как если бы выросли в одной деревне.

Никто из нас небезупречен. Мы не боги, а всего лишь обыкновенные люди, и случается, что во время экспедиций возникают осложнения. Такие осложнения имели место и во время последней английской экспедиции 1953 года, я этого не отрицаю. Однако из-за того, что экспедиция так прославилась, значение этих недоразумений было сильно преувеличено. Посторонние люди стали преднамеренно извращать истину. В своей книге я не буду ни преувеличивать, ни жаловаться, ни возмущаться, ни извращать. Слишком велик Эверест, слишком дорога мне память о нашем восхождении. Я буду говорить только правду, а правда заключается в том, что происходившие между англичанами и азиатами недоразумения — ничто в сравнении с теми узами, которые связывали нас. Это были узы общей цели, любви и преданности. Те самые узы, которые связывают всех альпинистов мира, делают их братьями.

Политика, национальность — как много шуму поднимают вокруг этих понятий! Не в горах, разумеется; там для этого жизнь слишком непосредственна и смерть слишком близка, там человек есть человек, обыкновенный смертный, и больше ничего. Зато потом начинается — политика, споры, раздоры… Не успел я спуститься с Эвереста, как почувствовал это и сам. Тридцать восемь лет я жил, и никому не было дела до моей национальности. Индиец, непалец, тибетец — какая разница? Я был шерпа, простой горец, житель великих Гималаев. И вот на тридцать девятом году моей жизни меня вдруг принялись тянуть и дёргать в разные стороны, словно я не человек, а кукла, подвешенная на верёвочке. Первым на вершину обязательно должен был взойти я — на ярд, на фут, хотя бы на дюйм раньше Хиллари. Одним хотелось, чтобы я был индиец, другим — непалец. Никого не интересовала истина, никого не интересовал Эверест — только политика! И мне стало стыдно.

О взятии вершины я расскажу позже. Что же касается национальности и политики, могу лишь повторить то, что я сказал тогда же.

Одни называют меня непальцем, другие — индийцем. Я родился в Непале, но теперь живу в Индии вместе с женой, дочерьми и матерью. Индиец, непалец — я не вижу никакой разницы. Я шерпа, непалец, но считаю себя также и индийцем. Все мы члены одной большой семьи — Хиллари, я, индийцы, непальцы, все люди на свете.

Да, это был долгий путь… От подножья Эвереста до вершины. От горных пастбищ Соло Кхумбу до особняка Неру и Букингемского дворца. От кули, простого носильщика, до носителя орденов, который путешествует на самолётах и озабочен подоходным налогом. Подобно всем путям, он был порой тяжёл и горек; однако, как правило, все шло хорошо. Потому что это был большой путь, горный путь.

И куда бы ни заводил меня мой жизненный путь, он всегда возвращал меня в горы. Горы для меня все. Я знал это, чувствовал всем своим существом в то голубое майское утро 1953 года, когда мы с Хиллари взошли на вершину мира. Подобно буддийскому колесу жизни, моя жизнь совершила свой великий оборот. Много лет назад маленький пастушонок смотрел на большую гору и мечтал… И вот я снова вместе с Эверестом, с Чомолунгмой из детской мечты.

Только теперь мечта стала явью.

НИ ОДНА ПТИЦА НЕ МОЖЕТ ПЕРЕЛЕТЕТЬ ЧЕРЕЗ НЕЁ

Удивительное дело с этим словом «шерпа». Многие думают, что оно означает «носильщик» или «проводник», потому что слышат его только в связи с горами и экспедициями. Между тем это совсем не так. Шерпа — название народа, племени, обитающего в высокогорной области Восточных Гималаев. Сведущие люди говорят, что нас насчитывается около ста тысяч.

Шерпа значит «человек с востока». Но все, что известно на сегодня о нашем прошлом, — это, что мы монгольского происхождения и наши предки давным-давно переселились из Тибета. Мы и сейчас во многом ближе к тибетцам, чем к любой другой народности. Наш язык сходен с тибетским (только у нас нет письменности), похожи также одежда, пища, обычаи; последнее относится особенно к тем шерпам, которые мало соприкасались с внешним миром. Очень тесно нас связывает религия: подобно тибетцам, мы буддисты. Хотя в Тибете теперь уже нет шерпских деревень, часть нашего племени принадлежит к приходу большого монастыря в Ронгбуке, по ту сторону Эвереста, и между этим монастырём и нашим собственным в Тьянгбоче происходит довольно оживлённое сообщение.

А ещё у нас ходит много торговых караванов. И вот что примечательно: хотя Тибет стал теперь коммунистическим, а Непал нет, здесь продолжается свободная торговля и не требуется паспортов, чтобы переходить границу. Все прочее меняется, но жизнь на высоких гималайских перевалах течёт по тому же руслу, что и тысячи лет назад.

Через эти перевалы прошли когда-то на юг предки шерпов и поселились в северо-восточном Непале, там, где находится наша нынешняя родина — Соло Кхумбу. Мы обычно говорим «Соло Кхумбу» так, словно это одно место, на деле же есть область Соло и другая — Кхумбу. Первая расположена южнее и ниже, там земледелие и образ жизни ближе к непальскому. Вторая находится очень высоко, у самого подножья великих гор, и сохраняет много общего с Тибетом. Как и большинство других шерпов-восходителей, я родился в этой северной области, Кхумбу.

Через Соло Кхумбу протекает Дуд Коси, или «Молочная река»; она собирает много притоков из снежников вокруг Эвереста. Глубокие долины и ущелья этой реки связывают нас с остальным Непалом. В холодные зимы и во время летних муссонов, когда непрерывно льют дожди, путь этот страшно труден. Впрочем, даже в наиболее благоприятные времена года — весной и осенью — уходит около двух недель на то, чтобы добраться до Катманду в центре Непала или оттуда к нам. А так как даже Катманду почти отрезан от остального мира, то легко понять, что наше Соло Кхумбу — очень глухое место с примитивными условиями жизни.

Читайте также:  Согласно одной из гипотез название реки вятка происходит от

За последние годы Непал начал открываться для внешнего мира, сделано очень многое для того, чтобы преобразовать страну в современном духе. Сейчас существует только два резко различных способа попасть из Индии в Катманду: либо пешком, либо на самолёте. Но уже через горы прокладывают шоссе, и скоро впервые можно будет проехать на автомобиле. Намечается также соорудить большую плотину в южном течении Коси. Правда, она будет расположена в Индии, но окажет большое влияние на земледелие Непала. Пришёл черёд и Непалу измениться, подобно всему остальному миру. Однако до Соло Кхумбу все ещё далеко, и я думаю, что пройдет много лет, прежде чем туда протянется автострада.

Моя родина сурова и камениста, суров и климат, тем не менее у нас есть земледелие и скотоводство. Пшеница выращивается до высоты 2400—3000 метров (главным образом в Соло), ячмень и картофель — до 4200 метров. Важнейшая культура — картофель, он составляет основную часть нашего питания, вроде как рис у индийцев и китайцев. Часть земли находится в общинном владении, есть и частные земли. Многие семьи имеют землю в разных местах и переезжают по мере смены времён года с одних высот на другие, чтобы сеять и собирать урожай. Переезжать приходится также и за стадами, которые состоят из овец, коз и яков. Як — основа существования не только шерпов, но и всех жителей Гималайского высокогорья. Он даёт почти все необходимое для того, чтобы накормить человека и согреть его: шерсть для одежды, кожу для обуви, навоз для топлива, молоко, масло и сыр для питания, а иногда даже и мясо — хотя мне, возможно, не следовало говорить об этом, потому что более строгие буддисты осудят нас.

Соло Кхумбу вполне обеспечивает себя продуктами питания и не нуждается в большом привозе. К тому же по лесным тропам на юг и через высокие перевалы на север идут торговые караваны. Самый большой из этих перевалов — Нангпа Ла, пересекающий цепь Гималаев на высоте 5700 метров, несколькими километрами западнее Эвереста; по нему проходит знаменитый древний торговый путь. И по сей день, как я уже говорил, здесь вверх и вниз идут караваны. В Тибет они везут ткани, пряности и разные промышленные товары из Индии и Непала, а из Тибета доставляют соль, шерсть, иногда гонят стада яков. Жители Соло Кхумбу покупают нужные мелочи у проходящих купцов и странствующих торговцев. Но постоянных магазинов или рынков в нашем краю нет.

Источник

Вдоль рек и ручьев

Паутина рек и речек причудливо опутывает сушу нашей планеты. Только пустыни лишены прелести водного узора. Но сейчас человек исправляет и эту «несправедливость». Лицо пустыни украшается водными магистралями. Вспомним хотя бы Каракумский канал. Жизнь по берегам такого канала преобразуется на глазах. Там, где были сыпучие пески, зеленеют оазисы, появляются не привычные пустыне водолюбивые животные, и в первую очередь — легкие на подъем птицы. А ведь реки — те же каналы, только создавались они в геологическом прошлом нашей земли естественным путем. Мы привыкли к мысли о том, что вода рек устремляется к морям и океанам, но не задумываемся о том, что эти же реки служат путями для проникновения глубоко в сушу морских форм жизни. Возьмем к примеру чаек. Эта большая группа птиц зародилась, по-видимому, на берегах морей, но впоследствии часть из них, поднимаясь вверх по течению рек, заселила их берега за тысячи километров от первоначальной родины. Мы знаем также, что вдоль рек тянется лента древесной растительности, заходя в виде узких щупалец в безлесные зоны — в степи, полупустыни. По этим щупальцам лесные виды животных, например, дятлы, проникают по одним рекам далеко на север, в тундру, по другим — на юг, вплоть до астраханских песков. Птицы открытых равнин по руслам рек заходят в долины горных массивов и так далее. Не удивительно, что мир птиц, обитающих вдоль рек, чрезвычайно интересен. Туда мы теперь отправимся.

Из мордовских рек я выберу Суру. Она прямой приток Волги, и, следовательно, ее связь с Каспийским морем наиболее ощутима. Мокша, например, удалена от моря значительно больше. Ее воды должны сперва попасть в Оку, и лишь затем они вольются в Волгу, причем на добрую сотню километров дальше от Каспия, чем Сура. Итак, мы избрали Суру — самую «морскую» реку Мордовии.

Давайте совершим орнитологическую экскурсию по этой реке. Спору нет, что лучше всего это сделать на лодке. Так займем же место в алюминиевой экспедиционной лодке Мордовского пединститута «Зоолог-1». Увы, Саранск находится вдали от Суры, поэтому сперва саму лодку, подвесной мотор «Вихрь», канистры с горючим, спальные мешки, палатку, бинокли, блокноты, географические карты, фотоаппарат, съестные припасы и еще тысячу мелочей погрузим на машину и отправимся на восток Мордовии — в село Сабаево.

В Сабаевском лесничестве, которое находится в живописном сосновом бору в окружении многих пионерских лагерей, мы весь скарб перегрузим на телегу и с помощью тяги в одну лошадиную силу преодолеем последние три километра пути по еще не обсохшей после паводка пойме. Здесь можно лодку спустить на воду.

Загрузка «Зоолога-1»-дело нелегкое. Места в лодке «в обрез», а гора предметов при пятичленном экипаже экспедиции, лежащая пока «а берегу Суры, кажется огромной. Но мало-помалу все и все размещаются, мотор после двух-трех капризных чиханий заводится, и лодка трогается в путь. Он лежит вниз по течению реки, к городу Алатырю.

Уже сидя в лодке, мы видим крутые берега Суры, и нам становится ясно, что с лодки мы будем обозревать только островки, косы и береговые обрывы реки. Для знакомства с поймой нам придется совершить другую экскурсию, скорее всего пешую. С борта лодки мы поймы просто не увидим.

И еще одно предупреждение: ехать придется медленно Во-первых, Сура местами образует мелководные перекаты, и здесь на большой скорости можно потерпеть «кораблекрушение». Во-вторых, мы же едем не на водную Прогулку, не с целью «прокатиться с ветерком». Нам предстоит вести наблюдения, замечать даже небольших птиц, притаившихся где-то на галечной косе или под обрывом берега.

Первыми наше внимание привлекают береговые ласточки. Их у нас часто неправильно называют стрижами. Стрижи хотя внешне сходны с ласточками, но относятся они к особому отряду птиц и живут на высоких зданиях и реже — в дуплистых деревьях. О них мы расскажем в другом месте.

Итак, береговые ласточки, или, как их ласково называют, береговушки. Селятся они колониями по нескольку десятков, сотен и даже тысяч пар. Береговушки устраивают свои гнезда в обрывистых берегах реки, вырывая клювиком норки глубиной до метра. Как правило, норки расположены не в хаотическом беспорядке, а горизонтальными рядами в несколько этажей, на каждом из которых по многу гнезд-квартир. Первая же колония, встретившаяся нам в пути, оказалась очень большой- в ней мы насчитали около 2 тысяч норок. Мы знаем, однако, что не все норки жилые, некоторые пустуют. В следующем году половодьем все эти сооружения ласточек будут разрушены, и птицы вновь возьмутся за устройство жилищ.

Некоторые скажут: «Бедные птицы, лучше бы у них остались старые гнезда». А я им отвечу, что лучше строить новые. Ведь если бы сохранились старые норки-гнезда, то вместе с ними сохранились бы различные перьевые и кожные паразиты, которые даже в новых квартирах изрядно докучают птенцам. Представьте себе, что получилось бы при ежегодном увеличении числа паразитов в гнезде?

Береговые ласточки откладывают свои 4-6 белых яичек в гнездовую камеру в глубине норки.

Взрослые птицы питаются и выкармливают птенцов мелкими насекомыми, которых всегда много в воздухе над водой. От других ласточек береговые отличаются коричневой (а не черной) окраской верхней части тела, коричневым пояском поперек белого зоба. Хвост хотя и вырезан посередине, но не образует «косичек», как у деревенской ласточки — касатки. Над нашими реками береговушку можно встретить с середины мая и до сентября включительно. А вот зимуют эти птички в центральной и южной Африке.

Но вот однообразие снующих в воздухе ласточек нарушили три белоснежные крачки. Мы стали их рассматривать в бинокль, и, оказывается, белые они только снизу. Спина и крылья у них светло-пепельно-серые. На голове черный «беретик», но лоб чисто белый. Последний признак и размеры птиц нас убедили, что это малые крачки. Реже на Суре встречаются обыкновенные или речные крачки. У них черное оперение на голове доходит до самого клюва, нет белого лба. И размерами речные крачки побольше. Обе крачки — типичные представители семейства чаек. Об этом и непосвященному человеку говорит их плавный чаечий полег невысоко над водой. От рода настоящих чаек крачки отличаются рулевыми перьями, которые у них вырезаны вилочкой, как у ласточек. Не случайно по-немецки крачку именуют «Seeschwalbe» — морская ласточка.

Кулик-сорока
Кулик-сорока

Мы отключили мотор и в приятной тишине стали наблюдать за поведением малых крачек. Летая над рекой, птицы держали свои острые клювы вертикально вниз, внимательно разглядывая водную поверхность. Вдруг крачка стремительно спикировала, подняла фонтан брызг, а затем вновь принялась патрулировать над рекой, отряхивая с себя капли воды. Бросок оказался неудачным. За ним последовал второй, третий. и вот успех. У взлетевшей с поверхности Суры крачки в клюве заблестела небольшая рыбка. Птица ее не проглотила, а полетела с добычей в направлении песчаной косы, что виднелась

на излучине реки. Самцы крачек часто приносят такие подарки своим подругам по гнезду. Значит, если нам повезет, то удастся найти гнездо. Итак, вперед! На веслах мы подгребли к косе, нос лодки легко коснулся берега, и вот мы уже на песке разминаем слегка затекшие ноги. Тут же над головой раздался тревожный крик «Клир..ип». Ну, так кричит только кулик-сорока, и встречается он на мордовских реках только тут, на Суре.

Поведение кулика-сороки явно вызывающее, подлетает близко. Вот это называется удачей: вы пристали к берегу в надежде обнаружить гнездо малой крачки, а тут, оказывается, можно найти еще и кладку кулика- сороки.

Это не совсем обычная птица в наших краях. Вы можете пройти десятки километров вдоль Мокши, Алатыря, Иссы — и вряд ли встретите кулика-сороку. А вот на Суре — пожалуйста.

Кулик-сорока — важная птица. Среди прочих речных куликов она выделяется солидными размерами. Представьте себе птицу величиною с городского голубя на крепких, довольно высоких розового цвета ногах и с сильным ярко-красным клювом, которым она ловко переворачивает камешки, выискивая под ними насекомых, моллюсков и другую живность. Окраска оперения, как и у обыкновенной сороки-белобоки, пегая, черная с белым. Хвост у кулика-сороки, как и подобает всем куликам, короткий, не «сорочий». Только сходство в окраске оперения и определило столь странное название птицы. Тут тебе и кулик, тут тебе и сорока.

Яйца куликов — сорок, как, впрочем, и крачек, лежат прямо на земле среди ракушки и гальки. Ни травы, ни кустов на речной косе, лежат себе яйца, словно на ладони, смотри на них, фотографируй. Но это только так кажется. Шесть раз команда нашей лодки самым тщательным образом прочесывала трехсотметровую косу, пока, наконец, один из нас чуть не наступил на кладку кулика-сороки. В небольшом углублении лежало три конусовидных, испещренных пятнами под цвет гальки крупных яйца. По размеру они ничуть не уступают куриным. Но ведь взрослый кулик-сорока весит не менее полкилограмма, а курица по меньшей мере в два раза больше. Вот почему невольно поражаешься величине куличьих яиц.

Когда мы нашли гнездо, волнение птиц достигло предела. Равномерное «клир-ип» перешло в частое «ки-ки- виккики», и мы поспешили прочь от этого места. Ведь жалко будет, если такая прекрасная птица покинет кладку и на свет не появятся три симпатичных пуховичка. Увы, сколько таких кладок и птенцов гибнет по вине горе-туристов, не ведающих жалости к природным дарам и красотам. Пишу я эти строки, а сам думаю о читателях: «А вдруг они помогут остановить хотя бы одно преступление против природы?». Ведь настоящий туризм — такое интересное и важное дело! Мы знакомимся во время походов с историей и богатством родного края. Цель таких походов — выявление и охрана достопримечательностей, а вовсе не их уничтожение. Это же ясно, не так ли?

Н6 Но вернемся к малым крачкам. Мы гнезд пока не нашли. Придется спрятаться в прибрежных зарослях ивы и терпеливо ждать, когда к гнезду подлетит одна из птиц и выдаст его месторасположение. Через полчаса мы уже знали, в какой точке косы находится гнездо малых крачек. Но ориентиров на косе никаких. До боли в глазах фиксируешь найденную точку и идешь к этому месту Наконец мы у цели. Песок, галька. а вот, всего лишь в метре от меня три пятнистых яичка. Быстро их промеряем. Мои спутники находят на удалении шести-семи шагов еще два гнезда. Негусто. Помню, как на острове Чапуренок, что на Северном Каспии, я попал в колонию крачек, в которой было более 1000 гнезд. Ногой некуда ступить было. Но раз этих птиц в Мордовии мало, тем важнее их сохранить, чтобы и в будущем они украшали наши реки. Мы идем к лодке, а взволнованные крачки с криком нас провожают.

«Зоолог-1» вновь разрезает сурскую гладь. На берегу у самой кромки воды деловито вышагивает стройная длиннохвостая птичка — белая трясогузка. Это уже далеко не первая трясогузка на нашем пути. Но мы были так заняты более редкими видами, что о трясогузках как-то забыли.

У белой трясогузки белыми оказываются только брюшко, лоб, щеки и крайние рулевые перья. На горле и зобу у трясогузки черная манишка, такого же цвета голова и хвост. А спина серая. Птица часто подергивает длинным хвостом и своим острым клювом достает насекомых. Потом спешно улетает под нависший берег. Где только белая трясогузка не гнездится! По берегам рек, в полях, на опушке леса, около строений. Но, пожалуй, на берегу реки встречается чаще, чем где-либо. Гнезда всегда устроены в каком-нибудь укрытии — под мостом, в норе, в низко расположенном дупле. Однажды мы нашли гнездо в срубе колодца. Трясогузок нам встретится в пути не один десяток.

Читайте также:  Начало реки камы карта

Белая тясогузка
Белая тясогузка

К сожалению, погода стала портиться. Задул неприятный встречный ветер, на плесах появились белые гребни. Груженая лодка, как утюг, врезается в волны, и нас окатывает брызгами воды. Как на зло ветром сорвало мою соломенную шляпу, и вот пляшет она, издеваясь, недалеко от лодки, на волнах. Пока ее ловили, основательно промокли. А погода все хуже, надвигалась гроза. Лодка плыла уже где-то около Больших Березников. Спешно причалили к берегу, стали разбивать палатку, втаскивать наиболее денное оборудование. Накрапывало. Ливень начался, когда мы уже забрались под полотняную крышу.

Кто-то заметил, что летом дождь не страшен. Вот осенью было бы нам похуже. Слов нет, в холодную погоду ненастье особенно докучает. Но и осенью на Суре свои прелести и достопримечательности. Вот в эту поездку мы не увидим многих птиц, которые тут обычно ближе к осени. Ведь вдоль Суры, как и вдоль других рек, проложены пролетные трассы птиц-северян. Вот здесь, на этом же берегу, который сейчас поливает летний дождь, я в прошлом году видел осенью стайки тундровых краснозобиков. Забавные такие кулики с чуть загнутым вниз длинным клювом и ярко-рыжей грудью. А уж совсем часто, почти на каждой косе, в это время попадаются стайки небольших тундровых птиц — куликов- воробьев. Среди них встречаются очень похожие на куликов-воробьев белохвостые песочники, а также более крупные чернозобики. У последних на груди заметно черное пятно в виде кляксы. Да мало ли кого еще тут встретишь осенью — и чаек, и нырковых уток.

Ливень стих, отгремела гроза. Дежурный по кухне вылезает наружу, поеживаясь, начинает разжигать костер. Ветки сырые, костер дымит. Но мы все же дождались обеда-ужина из концентратов и, усталые, залезли в спальные мешки.

Новый день встретил нас солнцем, и мы собрались в дорогу. Наше внимание привлекли характерные звуки «крю-крю-крю», которые раздавались над противоположным обрывистым берегом. Мы увидели силуэты нескольких золотистых щурок, птиц величиною со скворца. Их ни с кем не спутаешь. Средняя пара рулевых перьев у них длиннее остальных, и поэтому хвост птицы как бы вооружен острием. Да к тому же этот характерный крик, без которого птицы в воздух, кажется, вообще не поднимаются. Очень уж они «говорливы».

Люди часто громко удивляются по поводу яркой окраски тропических птиц. Но посмотрите вблизи на щурку: золотисто-желтое горло и спина, изумрудно-зеленое брюшко, каштановая голова и ярко-красные глаза. Это основные цвета. А сколько всяких переходов, полутонов. Конечно, при ярком солнечном свете, на фоне голубого безоблачного летнего неба птицы кажутся почти черными. Разглядеть их пеструю окраску можно только вблизи.

Щурки гнездятся в обрывистых берегах рек, ручьев или оврагов. На лодке мы переправились на левый берег реки, где виднелись семь гнездовых норок. Глубина норок у щурок достигает полутора метров. Однажды мы нашли даже двухметровую. В конце каждого такого туннеля находится гнездовая камера — расширение норы, на дне которой без всякой подстилки самка откладывает пять-семь белых яиц. Пока мы рассматривали колонию, щурки отлетели в сторону, часть птиц расселась на ивовом кусту. Вот когда в бинокль мы ими полюбовались!

Щурки ловят добычу в воздухе — летающих жуков, стрекоз, мух, ос, а также пчел. За это пчеловоды щурок не жалуют. Стая золотистых щурок на пасеке — весьма непрошеный гость. Но если поблизости от колонии щурок пчеловодством не занимаются, то птицы никакого вреда хозяйству человека принести не могут, и уж, во всяком случае, раскапывать и разорять их гнезда никак нельзя.

Кстати, золотистые щурки — южане и в (наших краях живут сравнительно недавно. Еще сто лет тому назад их в Мордовии не было. Об этом можно узнать, прочитав книгу крупного зоолога прошлого века — Модеста Николаевича Богданова.

Золотистая щурка
Золотистая щурка

Но пора нам плыть дальше. С борта лодки вижу низко пролетающего над водой небольшого куличка. Крылья у него одноцветные. Значит, это малый зуек. Если была бы видна белая полоска вдоль крыла, это был бы перевозчик. Последний, однако, в эту пору на Суре сравнительно редок, потому что любит гнездиться вдоль небольших ручьев, в траве, даже в лесу. Но осенью вместе с птенцами возвращается на большие реки, и тогда перевозчиков на Суре «пруд пруди».

А вот малый зуек Суру не покидает. Гнездится, как и кулик-сорока, на галечных и песчаных косах. И также трудно найти его яйца, тем более, что они значительно меньше по размерам. Яиц в гнезде малого зуйка, как правило, четыре. Эта цифра очень популярна у большинства видов куликов. Лежат такие яйца в гнезде крестообразно. Сразу видно — кладка кулика. Рассмотрите малого зуйка с близкого расстояния, он симпатичен. Песочного цвета спина, белое брюшко, поперек зоба тянется широкая черная полоса, белый лоб рассечен черной линией, а вокруг глаза ярко-желтое, лишенное перьев, кольцо. Нам это все хорошо видно в бинокль, хотя с идущей лодки не так-то просто глядеть в него. Но мы уже приспособились.

В пути не раз встречаются уже знакомые нам птицы. Попадаются, однако, и многие другие — вороны, грачи, горлицы, парящие коршуны. много всяких птиц. Но все они с рекой связаны лишь частично. О них мы успеем поговорить в другом месте.

Но вот над рекой с писком пронеслась блестящая лазурно-голубая стрела и остановила свой стремительный полет на торчащей из воды коряге. Глуши мотор! Сейчас посмотрим на красавца зимородка. Цвет спины и крыльев мы уже видели в полете. Сейчас, когда птичка спокойно сидит на ветке, видно ржаво-красное брюшко. В сочетании с синей спиной птица просто великолепна. Клюв кажется несколько крупноват для такой птахи. Но именно такой ей нужен для охоты. На корягу птица села не зри — караулит проплывающих у поверхности рыб. Рыбы, плывущие на глубине, зимородка не интересуют, нырять он не в состоянии. Кроме рыбы, зимородки ловят жуков и прочую беспозвоночную снедь. Но главная пища для них все же — мелкая рыба. Конечно, никакого вреда эти небольшие и довольно редкие птицы рыбному хозяйству не приносят.

Зимородок
Зимородок

Гнездятся зимородки, как и щурки, в норах обрывистых берегов реки, но невысоко от уровня воды. Зимородки гнездятся одиночно, а не колониями. Гнезда находятся иногда в нескольких километрах друг от друга. В старых гнездах подстилка для яиц состоит из костей мелких рыбешек, надкрыльев жуков и прочих остатков пищи зимородка.

Наша лодка проследовала мимо села Беловодье. Значит, скоро Сура понесет свои воды в глубь Ульяновской области, границы Мордовии останутся позади. Нам не терпится попасть в городок Сурское. В двенадцати километрах от него есть известный конный завод. А когда-то здесь жил знаменитый русский и советский орнитолог и охотовед профессор С. А. Бутурлин. Об этом рассказывает мемориальная доска на здании конного завода и именная экспозиция в Ульяновском краеведческом музее. Быть в орнитологической экскурсии на Суре и не посетить родину великого ученого нельзя. Но сперва надо доплыть до Сурского.

Я не беру вас с собой в дальнейшее плавание, ибо буду занят учетами птиц, и времени для рассказов о них у меня не останется. Да вы уже и так знаете основные виды птиц, обитающие вдоль наших рек. Попробуйте пройтись по бережку одни, без поводыря. Думаю, что вы теперь для этого уже подготовлены.

Источник

Река птица не может перелететь

Для поднятия настроения!
— Кто там?
— Это я, добpый Э-Эх. Я здесь.
— И я здесь!
— А ты кто такой? Откyда взялся?
— С того беpега моpя.
— Hа чем пpиехал?
— Оседлал хpомyю блохy, сел и пpиехал.
— Моpе что — лyжа?
— Может, и лyжа, да только тy лyжy оpел не пеpелетел.
— Значит, оpел — птенец?
— Hавеpное, птенец. Hо тень от его кpыльев гоpод закpывает, в гоpоде ночь настает.
— Гоpод, небось — кpо-охотный?
— Чеpез тот гоpод заяц бежал — не пеpебежал.
— Выходит, заяц — ма-аленький?
— Заяц как заяц. Из его шкypы тyлyп вышел.
— Кyда вышел?
— Вышел из того гоpода, где заяц бежал, на котоpый тень от оpла yпала, и пошел, кyда глаза глядят.
— Чьи глаза?
— Глаза того тyлyпа, котоpый из шкypы зайца вышел в гоpоде, где ночь настает, когда над ним птенец пpолетает веpхом на хpомой блохе.
— Чего-о?!
— Чего-чего. Hа хpомой блохе с того беpега моpя, котоpое зайцy не пеpелететь, оpлy не пеpебежать, хоть моpе — не моpе, а так, лyжа посpеди гоpода, где тень от блохи на зайца yпала и насмеpть yбила, а из шкypы зайца тyлyп вышел и пошел, кyда глаза глядят. Тyт заяц ка-а-ак пpыгнет!
— Какой заяц.
— Hасмеpть yбитый! Как пpыгнет, кyда глаза глядят, аж на тот беpег моpя, котоpое ни пеpелететь, ни пеpебежать, из котоpого тyлyп вышел, на котоpый тень от блохи yпала и зайца yбила, хоть заяц — не заяц, а оpел!
— Какой заяц?! Какой оpел. Какая блоха-а-а-а-а-а-а.
— Повтоpить? Hy, значит, та самая блоха с того беpега лyжи.
— А-а-а-а-а, да хва-ати-и-и-ит.
— Эй, погоди, далеко еще до pассвета.

  • Настроение: довольный
  • Слушаю сейчас:Nightwish — Gethemane

Источник



Почему большинство видов перелётных птиц не могут путешествовать через океан? — «Как и Почему»

Содержание

  1. Почему птицы улетают в теплые страны?
  2. Все ли птицы улетают на юг?
  3. Классификация птиц
  4. Перелетные
  5. Кочующие
  6. Зимующие
  7. Почему перелетные птицы не могут путешествовать через океан?
  8. Интересное видео о миграции птиц

Крылья позволяют птицам преодолевать большие расстояния и добираться до тех мест, куда не в силах забраться обычный зверь. Одной из главных особенностей, о которой знают даже маленькие дети, является их перелет в теплые страны.

Во время пути птицы преодолевают тысячи километров, причем умышленно растягивают свой путь, добираясь до пункта назначения не через океаны, по кратчайшему пути, а вдоль берегов. Из-за этого складывается ощущение, что они не могут путешествовать через океан. С чем это связано?

Почему птицы улетают в теплые страны?

С наступлением зимних холодов можно заметить, как пролетают большие стаи птиц. Они отправляются в далекий путь, чтобы в итоге оказаться в теплых местах, где они и проведут зиму. Почему же птицы улетают?

Большинство сразу скажет, что они не в силах пережить холод, но будут неправы. Птицы прекрасно ощущают себя на морозе. Температура их тела составляет в среднем 41 градус, и это значит, что они не впадают в спячку, как хладнокровные. Более того, под перьями у них отрастает пух, хорошо сохраняющий тепло и препятствующий замерзанию кожи.

Главная причина, почему птицы улетают на юг – резкое уменьшение пищи с наступлением холодов. Большинство видов данного класса животных питаются насекомыми, и последние как раз и не могут проявлять активность на холоде. Большинство жучков и личинок с наступлением морозов либо погибают, либо впадают в спячку. Чувствуя голод и нехватку пропитания, птицы на инстинктивном уровне сбиваются в стаи и отправляются в другое, более теплое место. Там они пережидают морозы и питаются насекомыми, которые прекрасно чувствуют себя в теплом климате и становятся легкой добычей.

Все ли птицы улетают на юг?

Далеко не все пернатые с наступлением холодов перебираются в теплые края. Если даже в холода конкретный вид может прокормить себя на этой территории, он не отправится в путешествие. Классическим примером является дятел, который круглый год обитает в лесу и питается личинками, прячущимися за древесной корой.

Классификация птиц

Существует три классификации птиц.

Перелетные

К ним относятся виды, которые с наступлением холодов отправляются в теплые края. Как правило, они питаются насекомыми (ну или животными обитающими в воде, вода замерзает). В России их представителями являются дрозд, зяблик, ласточка, жаворонок.

Кочующие

Такие виды пернатых не улетают в теплые края, но постоянно перемещаются, меняя место проживания с целью поиска пищи. Что интересно, такие птицы даже могут свить гнездо, которым будут пользоваться всего лишь пару недель. Например, поселившись на дереве с ягодами рябины, птица живет на нем до тех пор, пока не съест все плоды, затем отправляется на поиски другого источника пищи, разыскивая его посреди заснеженных территорий. Представители: снегирь, клест, чиж.

Зимующие

Эти птицы не улетают с наступлением холодов, питаются всем, что могут найти на небольшой территории. Представители: дятел, синица, хлест, свиристель.

Таким образом, даже зимой можно встретить некоторых птиц в городах и на природе. Это означает, что им вполне хватает пищи.

Интересный факт: представители одного и того же вида могут относиться к разным типам. Например, городские голуби могут остаться на зиму, а голуби, обитающие на природе или возле деревень, отправиться в теплые края.

Почему перелетные птицы не могут путешествовать через океан?

На самом деле, некоторые виды могут. К таким можно отнести малого веретенника, который с наступлением холодов улетает из Аляски и преодолевает Тихий океан, добираясь до Новой Зеландии.

Но большинство видов птиц, отправляющихся на юг, действительно не могут перелететь океан. С этим связано две причины. Во-первых, многим просто не хватает выносливости, особенно это относится к молодым особям, вылупившимся незадолго до наступления холодов. Во-вторых, любому живому существу будет тяжело ориентироваться в пространстве, когда вокруг нет ничего, кроме воды.

Из-за этого птицы вынуждены лететь преимущественно по земному маршруту. Так им проще ориентироваться, да и есть возможность в любой момент приземлиться для отдыха.

Перелетные птицы не могут путешествовать через океан из-за недостатка выносливости и невозможности ориентироваться посреди бескрайних вод. Пернатые строят маршрут таким образом, чтобы они могли в любой момент приземлиться для отдыха, а также понять свое местоположение по земному ландшафту и выделяющимся объектам.

Источник

Adblock
detector